Чан брожения

financial_times @ 2009-12-23T00:08:00

2009-12-22T21:08:26Z

Passenger comfort tip: equalize your ear pressure by sucking and swallowing.

financial_times @ 2009-12-16T01:19:00

2009-12-15T22:19:54Z

Что касается развивающих игр - судеб, которыми ты играешь помимо моей - пусть, сколько угодно, лишь бы я оставался неразменной картой в твоём рукаве. Так и ты у меня за пазухой: всегда сможешь согреться - чтобы ты не считал, что жизнь превращается в ад, как только ты вылезаешь из детства.

Складки нашей одежды укромны. Отныне ничего не важно, кроме нашего ровного сердцебиения. Секундная стрелка спешит, и всё же у нас ещё много времени впереди.

financial_times @ 2009-12-15T02:26:00

2009-12-14T23:26:28Z

Дорогой дневник,
Прости, пожалуйста, что этот странный человек иногда писал в тебя (и за эту двусмысленность прости). Прости, что не могу обещать, что этого не повторится.
Твоя никчемная Вера.

Lilette

2009-12-06T03:18:35Z

Каждое расставание —
то есть, каждую встречу, конечно,
я завершаю словом «прощай»:

ухожу ли сам, вжав голову в плечи,
закрываю ли дверь за тобой и,
понурив голову, иду пить чай —

всё потому, что рассудок твердит: спасайся, пусть это в последний раз,
пока тебя, ей-богу, не сожрали обои,
ну кто бы тебя спас?

Кто бы меня спас?

Я могу быть внешне спокойным, но,
прости, не умею быть просто другом,
смотреть, например, вместе кино, когда все силы брошены на не-распускать-руки,
когда от близости тебя голова кругом. И не умею
сопереживать тебе, влюблённой в того парня, при этом не ковырять свои раны;

Я оказываюсь весьма противный субчик,
едкие шуточки прорываются, как нарывы бубонной чумы,
попытки в отчаянии задеть твоё самолюбие — уже сколько свидетелей! — доводят до грани,
за которой или ты убьёшь, или я убью.

Или мы
умрём, взявшись за руки,

дай надежду хотя бы на этот абсурдный — отложенный,
надеюсь, на как можно больше
(но, вот, на много ли?) лет — исход,
(«боже, как у тебя всё сложно!») или я заболею сейчас же —
простуда ведь, спроси иммунологов, удел невротизированных слабаков.

Я в любви к тебе, как в оковах, проживаю свою — кто бы мог подумать... — зрелость.
Уже без уколов ревности, почти без обидных слов, брошенных не подумав;
то стараюсь исчезнуть, то приближаюсь — странный танец, тебе уж самой приелось,
не так ли? Как больно, когда ты отталкиваешь мои руки, как будто я демон, а руки мои — тентакли.

Почему, если нам достаточно полумига, чтобы понять друг друга,
если и грустим об одном, и вопреки всему,
что было грязного, страшного, ещё смеёмся вместе,
ты не оставляешь мне шанса?

Вот моя последняя рубашка,
умоляю, любимая, можно я её сниму?..

(C)

2009-10-04T01:52:40Z

Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.
Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего
убранства.
Исключив сердцебиенье - этот лепет я в кавычках -
ощущенье, будто вычтен Лобачевский
из пространства.
Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.
Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех,
кто умер,
кто пророс густой травой.
Впрочем, это не впервой.

"От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?

Это - кошка, это - мышка.
Это - лагерь, это - вышка.
Это - время тихой сапой
убивает маму с папой".

(с)

2009-09-18T19:46:47Z

Флаш-бэк. Отец — живой, задолго до того, как стал отцом Наташки, только что ставший отцом Сергея. Еще война. Отец стоит у пушки, длинный ствол отпрыгивает, выбрасывая снаряд. Сержант береговой обороны города Ленинграда, обильно-волосатый, круглоголовый, с небольшими усами, в тельняшке и матроске с белым воротником, отец глядит на меня и в спальню на рю дез'Экуфф, недовольный мною.
«Смотри мне, — говорит он, положил одну руку на сложный фундамент своей тяжелой, как памятник, пушки, — будешь плохо обращаться с моей дочерью…» Отец показывает мне кулак. Из-за пушки выходит номер второй орудийного расчета — на полголовы ниже Наташкиного отца шибздрик, товарищ с орденом на матроске, и тоже грозит мне кулаком. Лица их вдруг застилает пороховым дымом…
Выждав, когда дым рассеется, я запальчиво кричу.
— Не грози мне, пожалуйста, кулаком, товарищ старший сержант! С дочерью твоей обращаюсь я хорошо. И люблю ее. Хотя и не так, как она хочет, без истерики. А вот она — пьет, хулиганит и безобразничает. Сидит в ресторанах, вывалив груди на публику, а потом (или до этого) ебется с похожим на дикого кабана типчиком? Вот так…
— Не может быть! Чтоб Егорова Наташка?.. Никогда! — возмутился честный, но, видимо, не очень умный приятель.
— Может, и есть! — сказал я спокойно. — Вообще сейчас все ебутся…
Маленькая Наташка бежит по снегу. На ней круглая шапка с завязанными ушками. Холодно, морозно в Ленинграде в этот день. Наташка в шубке выше колен, в теплых шароварах, заправленных в высокие валенки с калошами…
— Хорошо, девочка, именно там и стой! — кричит ей фотограф в очках.
Приглядевшись, я узнаю в фотографе себя. Наташка останавливается и обеими руками прижимает к груди медведика — руки в варежках. Моментальный фотограф Лимонов поставил ребенка на фоне заснеженного памятника Петру Великому на лошади. — Улыбнись, девочка! — командует он.
Девочка улыбается, растянув уже тогда большой ротик, по краям образуются две запятых. Прядка волос падает из-под шапки на лоб. Моментальный снимок переходит в ведение министерства внутренних дел по делам несовершеннолетних.
Решив вдруг сравнить шестилетнюю Наташку с современной, я быстро прогнал фильм вперед, — скоростная перемотка тысяч метров пленки. Быстро увеличивающиеся части тела растущей Наташки не успевали отлепляться от пейзажей, на фоне которых они находились, и — щелк — фильм остановился на сейчас и сегодня… Внутренности кабаре «Санкт-Петербург». Закулисы. Наташка, певица ночного клуба, в центре, с флангов две ярко накрашенные, как и она (ночной мэйкап), псевдоцыганки. Ноги две коровы и тигр подняли вверх, поставили на кожаное сиденье. Крупные ляжки оголились, выскользнув из кабарешных юбок. Загребущие руки псевдоцыганок, одна из которых румынка, другая — полька, вилками зацепили Наташку под руки. Как и ее подруги, певица скалится намакияженным лицом во весь свой десятисантиметровый рот и держит в руке не белоухого медведика, но вонючую американскую сигаретку. К талии черной бархатной юбки (кружева к подолу пришивал я) приколота золотая роза, а от розы вниз свисает черного же бархата, в золотых и серебряных нитях, шарф. На Наташке белая, в пышных, слоями расположенных, как ветви на заснеженной ели, кружевах, блузка. Ей протягивают бокал с шампанским.
«Лучше бы с медведиком всегда», — грустно советую я.
Певица кабаре высовывает мне язык. «Какой ты дурак, все-таки, Лимончиков! В твоем возрасте уже пора знать, что согласно условиям игры девочки обязаны вырастать, терять невинность, выходить замуж несколько раз, ебаться с двумя и тремя самцами, с армянином, у которого большие яйца, с таксистами, солдатами и мафиози… Приезжать в Париж и петь в кабаре…»

«И вот я проститутка… я фея из бара,
Я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера,
Привет, эмигранты! Свободный Париж!»—

пропела Наташка. «Глупый Лимончиков…»
«Бросай своего писателя, Наташка! — сказала та цыганка (румынка), зашелестев золотой юбкой. — Ты молодая и красивая. Что тебе сидеть с ним в Марэ в подслеповатой квартирке. Были бы у него хотя бы деньги. Гуляй, Наташка, чтоб было что вспомнить!»
«Правильно, Мариула!» Аккуратная Нинка, в этот вечер заставившая богатого самца пригласить ее на икру и шампанское в «Санкт-Петербург», появилась в кадре загорелая и в белом пиджаке. «Я только что приехала из Биарритц. Надо ехать, Наталья, кто бы, куда бы, когда бы ни звал! Надо ездить и быть там, где они. Иначе так ничего и не увидишь и просидишь в Марэ или хуй там его знает где… с Лимоновым…»
Я прыгнул в фильм и развернулся, чтобы дать Нинке в ухо. Но в последний момент пересилил страсть и, оставшись цивилизованным, опустил руку. «Ты чему ее учишь, пизда! Не сравнивай ее с собой. В отличие от тебя у Наташки есть по меньшей мере два крупных таланта: голос и резкий, мужской стиль в прозе! У нее другая дорога в жизни! Что есть у тебя, женщина с маленькой головкой, в твои 34 года? Сына, единственный объект, созданный тобой, ты бросила. Хоть один человек есть в мире, которому ты действительно нужна? Ты, а не твоя пизда? Еще лет пять, и рожа твоя сморщится, жопа усохнет, и тебя перестанут звать в Биарритцы… И что тогда ты будешь делать? Жить ведь придется еще долго, еще лет сорок минимум. Вернешься к честному Жаку или запьешь? Ездить она, блядь, хочет. Что вы все носитесь, как охуевшие, по планете со своими пёздами? Не только у вас есть пёзды…»
Нинка не обратила на мою речь ни малейшего внимания, я был, оказывается, никому, кроме Наташки, не видим и не слышен. Румынка же Мариула, продолжила соблазнение тигра: «Наталья! Сейчас придет мой приятель, принц, с друзьями! Поедем к ним в отель, а? Две тысячи за раз дают!»
Однажды, вспомнил я, Наташка явилась в пять утра с двумя тысячами франков, полученными, как она тогда объяснила, в благодарность за песни. Может, не за русские песни, а за раз? Может быть, я на самом деле живу с проституткой, и она умело водит меня за нос? Ебаные пиздострадатели принцы, шейхи, нефтяные магнаты из Техаса и торговцы оружием, домогающиеся пизды за любые деньги. Они развращают наших женщин…
Так как я не желал больше лицезреть совещание баб, занятых проблемой, как бы подороже продать свою пизду, я крутанул фильм Наташкиной жизни назад и попал на прелестную сцену…
Восьмилетняя Наташка в сандалетах и коротком платьице с вышивкой, сопровождаемая тучной бабушкой в соломенной шляпе, возвращалась с алуштинского пляжа. Мокрые волосы малышки были гладко зачесаны назад. «Здравствуйте, внучка и бабушка!» — приветствовал я их, вскочив в фильм и выйдя им навстречу из-зa татарского кустарника.
«Чокнутый какой-то…» — прошептала бабушка Наташке. На всякий случай бабушка положила руку на спину внучке, как бы защищая ее от непонятного типа. От моря шли искупавшиеся советские люди. Мужчина, на ногах сандалии, штанины закатаны до колен, нес авоську, полную мусора, и в другой руке футбольный мяч. Мне показалось, что он готов защитить советских внучку и бабушку от подозрительного иностранца. Советского мужчину хлебом не корми, дай ему возможность защитить внучку с бабушкой. Как бывший советский мужчина я отлично знал это, потому, состроив равнодушную физиономию, я отправился в сторону моря и, лишь сделав с полсотни шагов, оглянулся Наташка-девочка, хитро улыбаясь, тоже обернулась и глядела на меня из-под руки бабушки. «Всему свое время. Не забегай вперед!» — раздался гулкий голос с небес. Я испуганно задрал голову вверх, к вершине высокого обелиска, увенчанного крупной красной звездой. «Кто это?»
«Какая тебе разница. Оставь девочку в покое. Она не поймет тебя сейчас. Как не поняла маленькая Лариса Дворкина, которую ты заманил в подвал конфеткой, развратник, и, стащив с нее трусы, исследовал ее анатомию. Тебе было тридцать лет, а ей — пять. Всему свое время. Сердитая красная звезда замолкла.
«Мне иногда кажется, что маленькие девочки тоже все понимают», — пробормотал я.
Я вновь влез в фильм, когда Наташка училась уже в пятом «А». Я посетил школу, где в этот день был первомайский утренник. Наташка надела поверх формы белый передник, а на гладко зачесанные волосы приколола сзади белый капроновый бант. Выглаженный, свежий алый галстук был аккуратно повязан поверх крахмального кружевного воротничка. Я немедленно затесался в толпу родителей, сидящих и стоящих в физкультурном зале, где происходил утренник. Желая рассмотреть в подробностях церемонию (особенно меня интересовал момент, когда она подойдет отрапортовать к директору школы, проскороговорить обычные гладкие фразы советских пионеров. Как девчонка справится с ролью, не заорет ли вдруг «Я ебала тебя в рот! Столик мадам Юпп он чистит!»), я постепенно продвинулся вперед к самой эстраде. «Видать, иностранец! — зашептались в толпе. — Из Польши или ГДР». Я испуганно вспомнил, что в Париже 1986 года мужчины одеваются несколько иначе, чем в Ленинграде 1970, и решил слинять, пока не арестовали. Пятясь и выбираясь из толпы наряженных родителей, моргнув Наташкиной маме и братишке Сереже по пути, я еще раз внимательно осмотрел нужную мне пионерку. Что-то в ней уже изменилось, я ей уже не доверял, как доверял девочке с медведиком и девочке с бабушкой. Наташка в белом фартуке и пионерском галстуке уже что-то знала. 5-й «А»… — бормотал я, выбираясь из толпы. — Знаем мы этот пятый «А»… Уже небось менструация началась…» Посчитав в уме, решил все же, что рановато. Но и ждать недолго.
Как обычно бывает, переходный возраст оказался самым неуловимым, то являлась на экране все та же, увеличившаяся пионерка, то уже совсем не пионерка. Хулиганка скорее. Погоняв фильм туда и обратно, смирившись с невозможностью поймать момент перевоплощения Наташки с медведиком в руках в Наташку с членом во рту, я навел фокус на зеленую пастораль. У мелкой речки, на фоне летних пышных кустов возвышалась на пятнадцатисантиметровых толстых каблуках Наташка. Торс молодой кобылки был затянут в непонравившиеся мне, узкие, до самых колен, шорты и белую тишот без рукавов, выдававшую большую грудь. Глаза ее уже защищали темные очка Было уже стыдно перед Лимоновым. Слева в пастораль затерлась дрожащая чья-то, высоко поднятая удочка. На одну ногу Наташка оперлась, другую выдвинула вперед, чуть согнув ее в белом колене. Лицо кобылки было спокойным и круглым, как ее колено. И сытым. «Разумеется, — с отвращением прокомментировал я. — Спокойным и сытым его делает хозяин удочки или его друг, «женихи» за кадром.» Впервые за весь фильм «женихи» появились в жизни Наташка. Недовольный ее поведением (Выперлась с «женихами» за город!) я поспешно избавился от девицы на каблуках.
Следующей заинтересовала меня девочка, лижущая мороженое. Она также прятала глаза за темными очками и похабно слизывала мороженое языком снизу вверх, как член. Я неодобрительно покачал головой. На пальцах девчонки находились целых три перстня с массивными камнями — признак дурного вкуса. Невозможно было разглядеть, что это за камни, но я готов был держать пари, что искусственные. Рядом с Наташкой смотрела на плавающих в пруду лебедей другая девчонка и… «жених». Лысоватый, вдвое старше малолетних потаскушек, усач. Раскрыв рот, большим горячим языком Наташка с перстнями зализывала свое мороженое… От языка и мороженого подымался парок… И плавали лебеди в пруду, красивые только издали.
Еще одна пастораль скрывала в себе сюжет посложнее. Наташка в белом лифчике и купальных мужских (фу, мерзость какая!) трусиках, пыталась взлететь, покинув лодку и песок. Голова ее была запрокинута назад, глаза глядели в небо, руки были широко раскинуты крыльями и одна нога даже уже оторвалась от песка…

financial_times @ 2009-09-13T14:52:00

2009-09-13T10:55:04Z

И пруд - не пруд, а лужа;
и лес: не лес, а куст.
Лето проносится будто мгновение.

Пузо растёт - мои года, мой груз.
Поступь тяжелее, громче хруст веток.
Ещё шаг-другой и кончится лес,
ещё пара вдохов - лето.

В сильный мороз я выйду из леса,
выйду весь.

financial_times @ 2009-07-07T23:39:00

2009-07-07T19:45:35Z

К ночи поезда ходят всё реже.
Теряю минуты на переходах. Мог быть с тобой минутами дольше. Мне страшно.
Так, не спросясь, режут нашу жизнь.
Мы просто, стиснув зубы, ждём - что же ещё? - как в детстве на переходах хода.
Ставки растут соразмерно истекающему времени,
то есть с каждым днём.
Скоро я стану считать секунды, выпавшие нашему уединению.
(Милая! мне страшно! держи мою руку!) Перед тем, как навсегда уснём

financial_times @ 2009-06-17T18:40:00

2009-06-17T15:02:37Z

вот так вот, увидишь человека впервые, сунешь пальцы холодные отогреть, и уже не захочет выпустить.
и всё ужасно приятно, и нельзя. и рвётся цепочка с шеи, сама.
и я помолилась с ошибкой, сказала: "Господи, прости меня, дуру нежную, тьфу ты, грешную!"

а сегодня была гроза. апельсины заплесневели, яблоко сгнило.

financial_times @ 2009-06-10T16:50:00

2009-06-10T12:51:49Z

- за окном проливной дождь
- у нас по вечерам
- у нас целый день. хотя это пошло меряться дождями
- нет, я несчастнее, нет я несчастнее
- нет я нет я

маятник фуко

2009-05-23T12:49:23Z

любое усилие тщетно, и деятельность напрасна любая,
и лишь по привычке
я подношу к сигарете горящую спичку
и, втягивая в лёгкие дым, совершаю лёгкие колебания:
на кресле, погасить или докурить, на кресле,
выбросить пачку или разумнее оставить гостям, на кресле,
оставить гостям обернётся курением дальше, на кресле.
так, не заметив как тлеет табак, я на пол роняю пепел,
вот и оказывается, что дело, в самом деле, табак, а вовсе не типа
донт вори, девочка моя, я сказала, би хэпи.
качаясь в кресле-качалке я разгоняю печаль,
а если печаль не разгоняется, я разгоняюсь и шмякаюсь об пол.
чашка с горячим чаем довольно часто стоит неуместно рядом.
задеваю её полозьями, она отлетает, дрянь, блюдце звенит, чай делает лужицу.
тужтесь, Вера, тужтесь: теперь уж точно придётся встать.
вам должно быть отрадно, что вы ещё можете.
заодно уж, чего там, сходите поссать.

financial_times @ 2009-04-24T15:55:00

2009-04-24T11:55:37Z

человек создан для счастья, как птица киви - для полёта

RIP

2009-04-17T13:29:18Z

а ведь кто-то придумал слово "пиздец"!
покойся с миром, великий неизвестный русский лингвист!

затыкая голод и жажду даноном, щурясь на солнце, я думаю

2009-04-13T23:14:40Z

испытать это дважды не дано нам
счастье большей частью в воспоминаниях
сделать его фоном
потеряться самим

да ну нах
мы, как кассетная лента, зажёванная магнитофоном

среди "нет ничего невозможного"
кажется, нет ни крупицы надежды
выросли, можем
есть сколько угодно мороженого
вот и всё, пожалуй

лишь твои чужие руки
по-прежнему
самые нежные

financial_times @ 2009-04-06T16:57:00

2009-04-06T13:02:16Z

Мой друг знает себе цену.
Жалуясь на барышню, в которую безответно влюбился, мой друг приходит к мысли, что нужно прекратить сношения, что вскоре барышня сама поймёт как много упустила, и подытоживает фразой:
"Не хочет хуй сосать, пусть грызёт локти".

financial_times @ 2009-03-19T04:53:00

2009-03-19T01:54:19Z

Я не могу,
я не хочу смотреть на ваши лица!
Пойду стелиться.

частушки

2009-03-01T14:18:34Z

Мама, чаю, мама, чаю,
мама, чаю мне полож!
Думала, любовь forever -
оказалось, всё пиздёж!

financial_times @ 2009-03-01T12:04:00

2009-03-01T09:04:34Z

Моих огромных мозгов хватит нам двоим с головою!

кстати

2009-02-25T09:28:31Z

научно доказано, что интеллект женщины обратно пропорционален длине её ногтей

financial_times @ 2008-09-22T03:36:00

2009-01-19T00:36:24Z

С тремя потерянными романтиками в тюрьмах кутерьма

...

2009-01-18T02:19:21Z

Ты прости меня, если вдруг не отвечу. Если потечёт слюна, прости.
Ты прости меня, если стадо овечье некому будет считать и пасти.
Прости, если ударю рукой по лицу или отберу одеяло... милый!
Ноги если твои оплету своими так, что не пошевелить ими...
................
Много чего я могу учудить, я так быстро с тобой засыпаю!..
.......
Милый, прости что наутро всегда: я по центру, а ты где-то с краю :)

...

2009-01-14T22:49:15Z

C глупыми людьми скучно.
С умными - грустно.
Наедине - тоскливо.
Убить себя - так я трусиха.
Невразумительно вялая самка
чернослива.

financial_times @ 2008-12-31T13:36:00

2008-12-31T11:53:08Z

Хорошо встречать NY в NY.
Да, и поменяйте исподнее, чтобы не провести весь год в несвежем!

financial_times @ 2008-12-28T00:08:00

2008-12-27T21:17:22Z

Дорогой дневник! Давно я не писала, уж прости.
Перед праздниками всегда раздражаешься. Я и забыла что и перед Новым годом не стоит из своей берлоги нос высовывать, а не только в День Победы и дни победы "Спартака".
Ты видел сколько людей в магазинах? Последние две недели перед Новым годом люди повсюду. Особенно в продуктовых. И, знаешь, мне кажется, что они бы давно, эти люди в магазинах, кончились, если бы не одно обстоятельство: я уверена, что продукты, которые они покупают на Новый год, сжираются ими на следующий же день! И им приходится возвращаться снова. А ты помнишь, в кого превращаются люди, которые грешат чревоугодием? В свиней!
Говорят, кризис, кризис. Русский люд никакой кризис не заставит меньше жрать.

утешьтесь

2008-10-10T23:30:21Z

мир не без добрых блядей